Почему так пугающе выглядит маска, которую выложила на кровать супруга (Кидман) героя (Круз), обнаружив ее у него в вещах?
В минуту легкого подпития героиня Кидман рассказывает о своем грехе. Не очень ясно, это ее греза или рассказ о реальном событии.
Муж уязвлен этой откровенностью. То есть фактом, который выплыл на поверхность в связи с этой откровенностью. Сознание героя Круза задето у самого основания - под сомнением достоинство его личности. И он разматывает клубок допущений только в одном направлении - направлении, движение вдоль которого делает измену действительно возможной. Маятник этой всеотравляющей мысли расшатывается в его голове до таких амплитуд, что он утрачивает равновесие. Он уже почти не сомневается, что рассказ - не совсем выдумка и что его супруга действительно переспала с капитаном.
В разгаре разрушительных сомнений герой Круза выходит на улицу: в прямом и в переносном смысле слова. Его домашняя «скорлупа» дала трещину, и он бежит проветриться. Что может добавить к внутреннему смятению человека хаос уличной жизни - не вполне ясно, но именно так часто и поступают в похожих ситуациях: выходят проветриться. Однако улица - это не только ветер, но и сила. Уличная стихия начинает контролировать ход событий, и личность отдает себя на ее волю.
Преуспевающий врач и некогда уверенный в себе супруг превращается в бумажный кораблик: его уносит течением... им же самим запущенной стихии подозрения, сомнения, поиска концов и начал. Герою Круза непременно нужно докопаться, было или не было это событие, дойти до основания «факта», который - неизвестно, был ли вообще, но сама мысль о нем - лишает его достоинства. Он должен знать, разузнать, распознать, точно ли это все было в действительности - на «лице» этого «события» не должно быть маски.
Символично, что, когда герой Круза оказывается в лоне масонской ложи, его (за нарушение правил) заставляют снять маску со своего лица. И становится по-настоящему страшно: это не сцена – это антиинициация: он один, будто обнаженный посреди улицы, стоит напротив совершенно неизвестных ему людей. Его жизнь под угрозой, а жизнь случайных попутчиков его своеволия - в еще большем водовороте рока. Скорее всего, чья-та подобного рода блажь и неуемная жажда обернулись для человека потерей жизни.
Сцену общения героя фильма с масонами, окружившими его удушливым кольцом, хочется сопоставить с другой сценой – сценой общения Джона Малковича с посетителями ресторана в фильме «Быть Джоном Малковичем». Актер отправляется в «командировку» вовнутрь собственной головы и видит, что, кого бы из посетителей ресторана он не обернул к себе лицом, каждый из них – он сам, Джон Малкович. Но общается он с ними - на равных: они все с «открытым» лицом, с его лицом, как и он, и это его и нас забавляет. А герой Круза, жаждущий добраться до подлинных ликов событий и людей, хочет сорвать такие маски, ему нужна правда. Но получается наоборот. Такая установка приводит его к тому, что без маски оказывается как раз он один, а все вокруг – пугающе осложняется.
Поэтому, конечно, эпизод с ложей, многим показавшийся таким манерно чернокнижным – это метафора погружения в собственное сознание. Там, в глубине каждого из нас, чтобы было весело, как в истории с Малковичем, а не драматично, как в анализируемом фильме, надо сохранять свои глаза в положении широко закрытых. Не то «дяди» в колпаках сорвут с тебя маску, т.е. обнажат до неловкой незащищенности и как бы помашут пальцем перед носом: «Не шали! Тут, в глубине, у основания, такое течение, что надо плавать по правилам».
Моральный пафос этой картины заключается в том, что Кубрик показывает губительную перспективу этого, на первый взгляд, столь естественного желания Круза «во всем разобраться». Даже не перспективу, а метаморфозу.
И на том месте, где тебя ждут как отца и супруга, то есть живого человека, на твоей подушке – жена знает, что делает, – может оказаться только твоя карнавальная маска. В том числе как «вещьдок» преступления. И как предупреждение, что снимать ее с глаз просто опасно, – только она в итоге и останется на память, а человек – погибнет, если не оставить «неразобранными» все мутные истории. Кубрик призывает глядеть на жизнь с широко закрытыми глазами.
Этот фильм можно рассматривать как один из вариантов образного воплощения формулы Витгенштейна: «О чем следует молчать – о том следует молчать».
И мастерство Кубрика проявляется в том, что он старательно выстраивает линейное, в общем-то, повествование таким образом, чтобы импульс этой идеи был не столько самоочевидным, сколько всеохватывающим – по масштабу эмоционального состояния, в которое погружается зритель.
8